Музей повествовательного искусства Лукаса в Лос‑Анджелесе
Музей повествовательного искусства Лукаса в Лос‑Анджелесе, стоимостью в миллиарды, обещает представлять «народное искусство», пишет Дезирэй Эмбри, — при условии, что «народ» разделяет вкусы директора. Музей повествовательного искусства Лукаса — зрелищное явление. Его обтекаемая архитектура кажется парящей, побуждая смотреть на него с тем удивлением, которое в голливудских фильмах испытывают при виде инопланетян; зелёный кампус площадью около 4,5 гектара — оазис в районе, иначе перегруженном бетонной инфраструктурой.
После шестнадцати лет пребывания в состоянии поисков и неопределённости, не нашедший места в двух других городах, музей, наконец, открылся в Южном Лос‑Анджелесе — как будто иной мир подарил городу учреждение, цель которого, по словам его сооснователей, кинорежиссёра Джорджа Лукаса и бизнесвумен Меллоди Хобсон, — стать местом, посвящённым «народному искусству».
Коллекции музея в значительной мере происходят из частной коллекции супругов, и замысел учреждения — одновременно переосмыслить кураторство в популистском ключе и прославить роль изображения в формировании общества. Экспонаты в рамках первоначальной экспозиции варьируются от цифровой репродукции пещеры Альтамира до современной манги, однако явным образом прослеживается уклон в сторону иллюстраторов XX века, чья работа особенно важна для Лукаса. Такая эклектика призвана одновременно подрывать иерархии вкуса, которые исторически определяли, какое искусство заслуживает внимания, и проследить визуальное сторителлинг‑наследие через культуры и времена.
Но проект настолько пронизан философскими нестыковками и базовыми кураторскими упущениями, что трудно поверить, будто его основатели всерьёз задумывались о том, как их филантропские амбиции наилучшим образом ответят на потребности «народа». Во‑первых, музей не имеет последовательного определения понятия «повествовательное искусство», которым он оперирует; брошюра для посетителей лишь описывает повествовательное искусство как то, что «иллюстрирует истории». Семантическая неопределённость усугубляется тем, что в более чем тридцати галереях объекты сопровождаются практически никаким контекстом, кроме базовой «надгробной» информации об авторе и заголовке.
Этот кураторский выбор выглядит как лицемерное отречение от ответственности музея в области публичного образования, которую он декларировал при получении общественного согласия на частное использование публичной земли. Кроме того, сокращение штата на примерно 14 процентов в определённый момент привело к фактическому уничтожению команды по образованию и общественным программам музея. Сегодня ни брошюра, ни пресс‑материалы вообще не упоминают образовательные программы. Образование и производство знаний отличают публичные музеи от частных галерей. Но предоставление исторического контекста и критического осмысления особенно важно для Музея Лукаса, поскольку он заявляет о своей приверженности силе изображения, способной, по словам Лукаса, «создавать общество».
Примерно половина залов исследует культурные нарративы, которые, как сообщила прессе Хобсон, «объединяют нас как семьи, сообщества, страны, нации», но эти нарративы показаны лишь с одной стороны — со стороны доминирующей американской идеологии, отражённой в наиболее коммерциализированных формах искусства страны. Зал «Западные истории» состоит полностью из образов «дикого запада» — любимого жанра, который способствовал опасному историческому пересмотру, оправдывающему насильственное выселение коренных народов. Зал «Труд» в основном фокусируется на белых мужчинах, занятых достойным трудом индустриализации — как, например, в масляной картине Н. К. Уайета о сталеваре — тогда как тема рабства остаётся не представленой. Женские авторы, такие как американская иллюстратор Джесси Уилкокс Смит, представлены символически; меньше чем семь процентов фильмов, показываемых в театрах музея, поставлены женщинами.
Между тем гендерные стереотипы и сексистские визуальные условности изобилуют: на обложках в жанре pulp Нормана Сондерса femme fatale угрожают, а беззащитные дамы теряют сознание; героини Фрэнка Фразетты цепляются за ногу мужского спасителя, их недоестественные пропорции едва укутаны бикини.
«Повествовательное искусство», заявил Лукас прессе, «создаёт группу людей с общими системами верований, которые позволяют им совместно работать [и] не убивать друг друга». Если это концептуальная основа залов, то кому именно принадлежат эти повествовательные произведения? И какая именно система верований их объединяет? Кажется очевидным, что музей не в состоянии прорабатывать такие вопросы при условии, что Лукас имеет полный контроль над «контент‑направлением», как он это называл после отставки главного куратора музея. По словам генерального директора Трейси Бейтс, экспозиция при открытии была «собственно кураторски отобрана» самим Лукасом. Независимо от прочих творческих достижений, Лукас не является куратором, и, распрощавшись с профессиональным кураторским руководством, он по сути возвёл на общественной земле миллиардный монумент собственным вкусам.
